М.А. Рыблова
Опубликовано: Вестник ВолГУ. Серия 4. История. Регионоведение. Международные отношения. 2015. №4. С. 168-179.
УДК 39(091).
ББК 63.5
Аннотация: на материалах ранее опубликованных воспоминаний, а также результатах интервьюирования 264 жителей Волгограда и области (детство которых пришлось на период Великой Отечественной войны) в статье дается анализ пищевых практик детей военного Сталинграда. Выявляются и характеризуются кардинальные изменения, которые произошли в рационе питания детей, способах добычи пищи, ее обработки и потребления в период жизни в разрушенном бомбежками, осажденном, а затем и оккупированном городе.
Ключевые слова: антропология военного детства детские стратегии и практики выживания в период войны пищевые практики в условиях экстремальности.
В последнее время как зарубежные, так и отечественные исследователи все чаще обращаются к антропологическому подходу к изучению истории войн. В рамках этого подхода война определяется как систематическое коллективное убийство членов своего вида, но при этом «не как генетически предустановленное, а как возможное по генетическим основаниям культурное действие, служащее достижению определенных целей, которые, в свою очередь, имеют культурные корни» [11, с. 11]. Именно на изучение этих корней, а также культурно обоснованных поведенческих стереотипов участников и жертв военных действий направлен антропологический подход к изучению войн. В отличие от историков, обычно исследующих войны как межгосударственные акты коллективного насилия, культурные антропологи акцентируются на изучении положения на войне и отношения к ней различных возрастных, социальных, национальных, религиозных и других групп, которые рассматриваются не только как объекты государственной военной политики, но и как активные ее участники. В этой статье мы проанализируем стратегии и практики выживания детей военного Сталинграда, выработанные ими в экстремальных условиях одной из самых кровопролитных битв в истории войн и связанные, прежде всего, с проблемой пропитания и борьбой с голодом.
Война внесла существенные изменения в практики питания мирного населения страны, в особенности тех, кто оказался на территориях ведения военных действий и в осажденных городах. Нередко в экстремальных условиях практически уходил из повседневной жизни не только застольный этикет, но и в целом понятие застолья и трапезы с присущими им культурными кодами и символами. В некоторых случаях не приемлемыми для этого времени оказываются и такие понятия как система или рацион питания, так как речь нередко должна идти не о систематическом употреблении пищи, а о редких случаях ее добычи и потребления. В данной ситуации, на наш взгляд, наиболее удачным оказывается понятие «пищевые практики», не имеющее пока общепринятого русскоязычного заменителя, но включающее в себя широкий спектр связанных с приготовлением и употреблением пищи культурных срезов: набор продуктов, способы их добычи, обработки, потребления и пр.
Жители Сталинграда готовят пищу у развалин своего дома, 1942 г.
Существенно изменились, по сравнению с мирным временем, и пищевые практики сталинградцев, оказавшихся в условиях разрушенного, осажденного, а затем и оккупированного города. Детально исследовать эти изменения позволяют глубинные интервью, собранные в рамках реализации проекта РГНФ № 14–31–12036 «Дети и война: культура повседневности, механизмы адаптации, стратегии и практики выживания в условиях Великой Отечественной войны»[2], опубликованные в двух сборниках [6, 7]. Эти материалы были дополнены нами ранее публиковавшимися воспоминаниями тех, чье детство пришлось на время Сталинградской битвы [1, 4, 5, 13, 14].
О том, как складывалась в Сталинграде и области ситуация с продовольствием в военное время позволяют судить работы историков: Н.В. Кузнецовой, Т.А. Павловой, Е.В. Австрийского и др. [10, 13, 2, 3]. В их исследованиях основное внимание уделено анализу роли государственных структур в обеспечении жителей города продовольствием. В ходе предпринятого нами исследования мы сфокусировали свое внимание на стратегиях и практиках выживания, которые использовали сталинградцы, оказавшись в ситуациях, когда помощь официальных властей была малоэффективной или отсутствовала по каким-то причинам полностью.
Определяя свои самые тяжелые впечатления о войне «дети военного Сталинграда» говорили и писали в своих воспоминаниях, в первую очередь, об ужасах бомбежек и голоде:
«Мирные люди были измучены бомбежками, истощены голодом, страдали от жажды. Даже страх перед смертью утратил всю свою остроту» [6, с. 159].
Этим воспоминания сталинградцев отличаются от текстов тех, кто пережил ленинградскую блокаду и уже затем, после эвакуации, оказался в Сталинграде или в Сталинградской области. Для этих людей на всю жизнь самым страшным потрясением и испытанием остался голод:
«Главное, что изменилось в нашей жизни с началом войны, это голод <…> Самое страшное воспоминание – это когда мы лежали уже обессилившие и видели все время хлеб во сне» [6, c. 189].
Если в воспоминаниях детей-блокадников детально воспроизводятся ситуации пережитого голода, описывается, как поочередно уходили из жизни в страшных муках один за другим умирающие от голода близкие люди, то в текстах, записанных от тех, чье детство проходило в военном Сталинграде, самые тягостные моменты пережитой войны связаны с гибелью родных и близких от бомбежек и страхом перед бомбовыми ударами. Голод в военном Сталинграде по-разному ощущался и переживался в разных семьях, но был также в числе тяжелейших испытаний того времени:
«Нам встретился знакомый из Коломны, с которым вместе шли. Вот девчонку я даже помню, звали ее Тоська. Она еще худее меня, а я был как скелет. У нее еще вот тут шерсть росла, вот на этих местах, на шее, говорят, от голода. Звали Тоська ее. Главная задача была – прокормиться. Есть нечего было абсолютно» [6, c. 49];
«Больные, очень больные были дети! Дети в это время были настолько похудевшие и истощенные, и поднимались медленно. Вот те дети Сталинграда, по-настоящему, они очень-очень медленно вставали из пепла» [6, c. 141];
«Голодные годы, конечно, были. Ну что, у меня шесть операций, и желудок больной и все-все. Первая операция была в первом классе, и потом все пошло-пошло. Все это последствия, конечно» [6, c. 75].
Некоторые из наших информантов говорили о том, что их семьи испытывали большие трудности с продуктами, но находили в себе силы и возможности кормить своих детей так, чтобы они не голодали:
«А в Ростовской области когда жили, мы голода с мамой не ощущали. Я голода никогда не понимала, не знала, что это такое. И здесь когда были – братик натаскал нам зерна много, масла, муки, консервов. А уже когда там мы месяц жили (в Белой Калитве), у мамы было 4 платья крепдешиновых, она их поменяла на яблочки. Кто давал муки – она делала болтушку» [6, c. 181];
«Нет, голода я как-то не ощущал, не запомнил. Но хорошо помню, как за хлебом ходили. В 6 часов, в 5 ходили. Старшие ходили, и я с ними, чтоб хлеб взять в таких формочках» [6, c. 252].
Те, кто провел детство в сельской местности, за пределами Сталинграда, нередко отмечали, что самыми голодными для них были первые послевоенные годы: 1946 и 1947 гг.
Вместе с тем, иногда наших информантов смущали и даже возмущали попытки выяснить, каким был рацион их питания в годы войны, или какие радостные события запомнились из того времени. Для многих главным воспоминанием было постоянное чувство голода:
«Радостных воспоминаний о войне у меня нет никаких. Ничего. Я только знаю, что я хотела есть. Я только знаю, что я ждала мать. Когда она селедку приносила, я радовалась, когда она давала что-то, я радовалась. А когда она ничего не давала, я ничего уже не спрашивала. Я уже знала, что ничего нет. Какие радости? Когда в голове стоит одна еда, и она снится вам. И я уже была в таком состоянии, что уже и ходить-то не могла. Если бы не 2-е февраля, а где-нибудь 3-е марта, я может и уже жива не была. Я даже не помню, как я жива осталась. Она пошла, случайно узнала, устроилась на работу, и мы начали ездить, и появился хлеб. Я этот хлеб съедала сразу, не оставалось никаких крошек, ничего. И мама еще свой кусочек где-то прятала, чтоб еще вечером мне дать. Она наливала воды, варила из него суп и давала мне пить. Какие радости? Вы о чем?» [6, c. 119].
Серьезные трудности с продовольствием начались у горожан практически сразу после массированных бомбовых ударов, предпринятых немецкой авиацией 23-29 августа 1942 г., когда были практически полностью разрушены три района Сталинграда. В этих условиях мирные жители зачастую не могли рассчитывать на патернализм со стороны официальных органов и для того, чтобы прокормить детей, прибегали к воровству, мародерству, участвовали в открытых грабежах, нередко рискуя собственными жизнями. Для спасения своих детей женщины-матери воровали продукты, рискуя быть схваченными и немецкими солдатами, и своими. Так воровали зерно на элеваторе и в неоккупированном Филонове, и в захваченном врагом Сталинграде:
«Мама тогда в охране была на элеваторе. Разбомбили его, а хлеб-то остался – они его охраняли. Мама надевала кальсоны завязанные – вот она насыплет зерна, и ночью, когда она дежурит, говорит своему бригадиру: “Я побежала домой!”. Я не сплю, жду, когда мама придет. Идет вокруг окон – топ-топ-топ, я уже слышу ее шаги. Она приходит, высыпает это зерно, которое она насыпала в кальсоны, и бежит опять на работу. Это зерно мы ходили перемалывать на эти жернова на муку и варили кто мамалыгу, кто чего… и ели. И траву ели – лебеду. Очень хорошие из нее были оладушки. Мама пекла. Самое сложное было – ожидание еды. Всегда хотелось есть» [6, c. 334].
Вслед за взрослыми использовали девиантные практики выживания и дети:
«Недалеко от нас была база, и я бегала туда, чтобы взять что-нибудь, консервы украдешь. Ну, тогда не воровали, тогда все брошенное было, а у нас приезжают немцы на машине и начинают шуровать, что есть, все забирают. А я у них воровала. Они пойдут, а я смотрю за этим и как полезу и заберу все, что они у нас забрали… Потом вспоминаются бомбежки, как ходила воровала. Немцы у нас воруют, а мы у них. Ходила на элеватор пшеницу таскала. Мешочек на голову положишь, начнет бомбить, и как картошка из дырявого мешка, так бомбы сыпались…» [5, c. 160];
«После этого несколько суток затишья – ни наших, ни немцев. Только редкие налеты немецких бомбардировщиков. Стали выходить из бомбоубежища за водой и пищей. Город горел. В разрушенных и сожженных магазинах, складах, пекарнях, вагонах с трудом и риском добывали зерно, муку, кое-как питались» [13, c. 187].
Жители оккупированной части Сталинграда готовят себе пищу, 1942 г. Фото – Эрнст Франк.
В городе, почти полностью разрушенном бомбежками, добыча продуктов с разрушенных складов и магазинов, как правило, не воспринималась и не осознавалась самими горожанами в качестве девиантного поведения, однако, всегда была сопряжена с риском для жизни:
«А чем питаться? В районе депо (вокзала) стояли платформы, загруженные солеными бычьими шкурами. Толстенные такие бычьи шкуры. Вот мы притащим, опалим эту шкуру, а больше есть совершенно нечего было. Это были трофеи немецкие, вот мы их крали. Раз сходили нормально, а второй раз случилось. Ходили-то кто? Мальчишки, брат вот мой и еще один такой же пацан. Второй раз пошли и не дождались, приходим, а он там убитый возле этих шкур лежит» [6, c. 294].
В период уличных боев в городе и во время оккупации началось массовое изъятие продуктов и ценных вещей у оставшихся в городе жителей вражескими солдатами. Нередко за любые съестные припасы разворачивалась настоящая борьба:
«А есть-то нечего, они ходили, кругом ходили. Во-первых, немцы сначала вещи собирали. Потом, когда их прижали, им тоже есть нечего, они забирали все у нас. А деду давали на фабрике кур, отруби. И в развалинах вот это все прятали. Так немцы выследили, и бабушка ночью кирпичики в этих развалинах ставила, разжигала и вот эти лепешки пекла. Немцам тоже жрать нечего, он по запаху нашел. И мы сидим, дети голодные, а он сам поел и с собой еще забрал. И выследили так, что на следующий день там, или через сколько, нашли этот оклунок. И, значит, забрали, тащили, а у них типа штаба, как я называл, где-то они располагались. И вот я помню, и мама помнит: рыжий такой немец, конопатый, тащил этот оклунок. Мама за ним, кидается на него, я за мать, за подол. Он развернется и меня сапогами в сторону, по лицу. А другие два немца стоят на охране и хохочут. А потом я вырос и у мамы спрашиваю: “Мам, ну, вот я помню такой момент, как же это?”. А она говорит: “Вот я обезумевшая была и ничего не понимала. Сейчас-то я понимаю, что я рисковала, а тогда это все было, нечего есть было”» [6, c. 71].
Добывать продовольствие в разрушенном городе приходилось в основном женщинам, но активное участие в этом процессе принимали и дети. Они осуществляли это доступными для них средствами, главным из которых было собирательство. Дети употребляли в пищу и для дальнейшей обработки приносили матерям травы, ягоды, зерна, коренья, мелких грызунов и пр.:
«Мы поели всю траву вокруг, крапиву, лебеду, супы мама варила на этой траве, а мы калачики ели. По всему району вдоль заборов, куда бы ни пошли, росла мальва, маленькие зернышки съедобные, просто зелененькие, просто травка, но они, можно сказать, даже безвкусные. Потом мы эту травку всю съели, и листочки, и до корешков доходили, так хотелось есть. И поэтому у нас в районы не было мальвы до прошлого года, мы, дети, съели ее, эту траву. Нас же никто не караулил, не сторожил, а есть хотелось… Мама варила суп из травы, всю крапиву поели, мы ездили на саночках за хворостом на затон, где сейчас маяк. Топить-то печку нечем было, и там где были дубы, мы собирали желуди. Мы пекли их на печке, они горькие были. А есть хотелось. И потом люди добрые были, делились всем, что было… На маслобойном заводе делали масло горчичное, подсолнечное для фронта. Там был жмых, который, конечно, не выбрасывали, а давали людям, которые жили поближе. Мы теперь жили дальше от этого завода, далеко от Изобильной. И люди ходили, набирали жмых горчичника и подсолнечника. Горчичный очень горький был. Горчичник мама кипятила, промывала, сливала воду, потом сушила и из него пекла лепешки. Макуха редко нам доставалась. На Волге мы добывали ил, и сосали его. Гену у нас часто угощали» [6, c. 318];
«Бабулька и мама готовили еду, отец работал, мы – дети помогали бабульке собирать желуди, траву, бегали на рыбалку, стояли за хлебом. Голод чувствовался везде, есть хотелось часто. Мы собирали лебеду, солодик. Лебеду собирали по берегу Волги, но говорили, что она там вредная. Желуди собирали, потом их кололи и мололи на самодельной мельничке, сделанной отцом. Также собирали паслен, из которого летом делали лепешки. Во время войны был недалеко от нас госпиталь Волжской военной флотилии, мы бегали туда собирать картофельные очистки, их и ели, варили из них похлебку. Воду в основном таскали из Волги, бегали к роднику там, где верхняя Судоверфь. Помню, что мать приносила с завода сахарин, было это очень редко. Сахарин был как шоколад. Мать брала сахарин, был он в виде тонкой плиточки, и опускала его в горячую воду, растапливали и макали в него лепешки из желудей, они были горькие, оладьи из паслена также ели: макали в воду с сахарином. Все старались помочь друг другу, чем могли, в основном в сборе травы, желудей» [6, c. 170-171].
Важнейшей добычей считалось зерно: обгорелое, его таскали из разрушенных элеваторов, добывали из колосков, собранных в полях, доставали (ныряя в Волгу) из затонувших барж, подбирали на железнодорожных вокзалах высыпавшееся из вагонов. И почти всегда делалось это с риском для жизни, под угрозой попасть под пули или снаряды. Собранные зерна перетирали на самодельных жерновах, толкли в ступках (иногда их делали из гильз снарядов), перемалывали на мясорубках. Часто приходилось предварительно очищать зерна от осколков стекла, песка и грязи. Полученную муку расходовали чрезвычайно скупо: подсыпали в кипящую воду, делая таким образом «болтушку», для выпечки лепешек смешивали со жмыхом, отрубями, выпаренной горчичной шелухой, травой и пр.
Нередко подкармливали местных жителей, отдавая свои пайки, советские солдаты. Дети иногда пробирались под обстрелами к красноармейским кухням, где их кормили и давали еду с собой. С чувством благодарности об этом вспоминали многие. И совсем другие чувства – стыда и негодования – связаны с памятью о том, как перепадала детям случайная еда от врагов:
«Я помню, как на кострах варили дохлую конину. Потом мы переправились на другой берег Калача. Как сейчас помню, что вверх от берега была дорога, по которой поднималась немецкая машина, откуда мне бросили хлеб. Я бросилась на дорогу, где в пыли лежал кусочек темного хлеба, а немцы смеялись надо мной» [13, c. 138];
«Недалеко был Краснодонск. Там мне запомнилось то, что мы детьми стояли перед столовой, где ели немцы, они нам бросят пустую консервную банку, а мы ее облизываем, а они смеются. Не хочу это вспоминать, это такое унижение было» [6, c. 40].
Впрочем, записаны нами и случаи, которые вспоминались с благодарностью:
«Но были такие случаи, придешь, а есть хочется. К кухне их подойдешь, они там варят, своих кормят. Говоришь: “Пан, кушать?!”. Или потому что видели, что маленькая с ведерком стоит, он мне говорил: “Стой!”. Постоишь, они поели, и он к себе подзывает. И я руками, что можно в ведро, а что нельзя пальчиком с чанов облизывала. Я к ним нормально отношусь» [6, c. 162].
После освобождения города жители принялись активно осваивать земельные участки под бахчи и огороды. Основой жизни в разрушенном городе становилось натуральное хозяйство. Собственное домашнее хозяйство с домашними животными, бахчами и огородами было основой выживания жителей города (большую часть застройки которого составлял частный сектор) и в послевоенные годы.
Еще одним каналом обеспечения продуктами жителей Сталинграда после его освобождения стала помощь союзников. Приходящие в посылках продукты обычно воспринимались детьми как абсолютная экзотика:
«В те голодные годы мне особенно врезалась в память раздача экзотических подарков из американских посылок для голодающего освобожденного Сталинграда. В пакете были галеты, финики и другие вкусные вещи. Очень хотелось все съесть немедленно и в то же время оттягивали этот момент, чтобы продлить ощущение счастья» [6, c. 234].
Однако в осажденном и оккупированном Сталинграде самым ценным продуктом питания был хлеб. Дети о нем мечтали, видели его во сне, и по прошествии многих лет могли подробно и детально описать сорта хлеба с указанием норм его выдачи и цены:
«В 1939–1940 годах наступили перебои с хлебом и его начали развозить по домам по спискам, полкило на человека. Поскольку мать находилась на работе, я непременно должен был дежурить около дома, чтобы хлеб не прозевать. Хлеб до послевоенной реформы 1947 года был развесной. Нам на двоих полагался килограмм. Это составляло приблизительно половину буханки с обязательными приколотыми деревянной палочкой одним-двумя небольшими довесками. Развозил его возчик на телеге с фанерной будкой и списком, наклеенным на фанерный лист. Перед началом войны жизнь заметно улучшилась. В 1941 году хлеб в магазинах продавался уже свободно. Было шесть сортов: черный ржаной по 75 коп.; белый ржаной (“пеклеванный”) по 1 руб. 30 коп.; черный пшеничный (“размольный”) по 90 коп. и белый пшеничный по 1 руб. 50 коп. Был еще более белый по 2 руб. 70 коп. и из такой же муки, но с изюмом по 3 руб. 10 коп. Родился даже анекдот: “У вас изюм есть?” — “Нету“. — “А хлеб с изюмом?” — “Есть”. — “Наковыряйте мне сто грамм”. Как продолжение анекдота сложилось: снять с какой-либо техники детали на запчасти — наковырять изюм из булки. Интересно, что и цены эти по карточкам до самой реформы 47-го не изменились. Разумеется, о белом хлебе речи не шло. На базаре же буханку хлеба можно было купить за 150—300 руб. при очень хорошем заработке около тысячи. Уже после войны продавался без карточек так называемый “коммерческий” хлеб, один килограмм в одни руки. Цену не помню, но чтобы его “достать”, очередь нужно было занять с ночи. Но это я забежал сильно вперед. Карточки в Сталинграде ввели с 1 сентября, через два месяца с небольшим после начала войны. Помню нормы: рабочим —